Глава первая

Если вы читаете это, значит, у вас есть как минимум две причины для беспокойства.

Первая: вы держите в руках книгу, которую я написал. Это уже само по себе тревожный знак, потому что подростки, пишущие книги, обычно либо невыносимо талантливы, либо невыносимо одиноки. Я отношусь ко второй категории. Ну, или к обеим. Статистику я не вёл, у меня были другие дела — например, отмывать ванную от очередного «революционного изобретения» моего брата, о котором вы скоро узнаете. И пожалеете.

Вторая: вы собираетесь прочитать историю моей семьи. Моя семья — это не та семья, о которой снимают рекламу с хлопьями и улыбками на завтрак. Моя семья — это архипелаг. Именно так, с заглавной буквы, потому что это наша фамилия, и именно так, потому что мы — острова. Каждый сам по себе, и все мы тонем в одном и том же море, которое состоит из долгов, неоплаченных счетов и странного оптимизма моего деда.

Меня зовут Илья. Мне пятнадцать. Я веду этот дневник не потому, что мне нравится писать, а потому что если я не буду записывать происходящее, мой мозг рано или поздно взорвётся, и тогда отмывать придётся уже не ванную, а всю квартиру. А у нас и так проблемы с уборкой.

Позвольте мне сразу расставить всё по местам, чтобы вы не строили иллюзий, как это делают социальные работники, когда впервые переступают порог нашего дома с папкой в руках и выражением лица, которое они, видимо, тренируют перед зеркалом: «Я видела всякое, но это... это что-то новое».

Итак.

**Наш дом.** Трёхкомнатная квартира на четвёртом этаже панельной девятиэтажки. Лифт не работает уже три года, и я подозреваю, что дед Степан приложил к этому руку — ему нравится, когда никто не может неожиданно подняться к нам без предупреждения. Дверь у нас железная, с двумя замками и следами от попыток взлома, которые мы не убираем из принципа: пусть все видят, что мы не сдаёмся. Или пусть все думают, что у нас есть что взять. На самом деле брать нечего, кроме коллекции тарантулов Георгия, но об этом позже.

В квартире пахнет чем-то средним между химической лабораторией, дешёвыми благовониями Алисы и надеждой, что завтра будет лучше. Надежда пахнет слабо — как засохшая корка хлеба на столе, которую мы оставляем на случай, если кто-то из младших проголодается ночью. Хлеб мы, кстати, не выбрасываем. Это не сентиментальность, это бюджет.

**Семейство Архипелаг.** Нас пятеро детей, плюс дед, плюс мать, которая появляется и исчезает с регулярностью, которую я до сих пор не могу предсказать, хотя веду статистику уже три года. Веди я дневник погоды, я бы, наверное, стал метеорологом. Но я веду дневник катастроф, так что моё будущее туманно.

Начнём с тех, кто живёт с нами постоянно.

**Дед Степан.** Глава семьи по факту. Ворчливый, криминально-предприимчивый пенсионер с талантом исчезать в самый разгар любого бедствия и появляться в самый последний момент с решением, которое обычно состоит из фразы: «Ну, что вы паникуете? Всё уже улажено». Как он это делает, я не знаю. Подозреваю, что у него есть связи в таких местах, о которых мне лучше не знать. Он носит один и тот же выцветший спортивный костюм «Адидас» — тот, что с пузырями на коленях, — и засаленную кепку, надвинутую на глаза. От него всегда пахнет табаком и одеколоном «Шипр», и это, как ни странно, самый стабильный запах в нашей жизни. Дед — единственный, кто не паникует никогда. Его философия: «Проблемы решаются по мере их поступления, а если не решаются — значит, это не наши проблемы». Я пытался применить эту философию к домашке. Не работает.

**Алиса.** Семнадцать лет. Моя старшая сестра. Эмоционально нестабильная, импульсивная, увлекается эзотерикой и «тёмной романтикой». Её волосы выкрашены в иссиня-чёрный, корни отросли настолько, что образуют естественный градиент, который она называет «символом двойственности бытия». На лице — пирсинг в брови, на шее — пентаграмма на дешёвой цепочке. Алиса — источник примерно половины бытовых катастроф в нашем доме. Не нарочно. Просто она живёт в мире своих драматичных иллюзий, где всё должно быть красиво и трагично, как в фильмах, которые она смотрит по ночам. Проблема в том, что реальность не поддерживает её эстетику. Например, в прошлом месяце она решила провести «ритуал очищения» с собакой соседа, которую взяла «на время». Собака теперь ходит с неравномерной стрижкой и, кажется, затаила обиду. Сосед тоже.

**Георгий.** Четырнадцать. Средний брат. Вечный двигатель хаоса. Гениальный, но абсолютно не приспособленный к реальности изобретатель. Он искренне верит, что его «бизнес-идеи» — разведение тарантулов, создание слаймов в ванной, синтез клея из суперклея и майонеза — принесут нам миллионы. Пока что они принесли нам визит пожарных (дважды), штраф от управляющей компании и аллергию на паучью шерсть, которая есть у него самого. Георгий не понимает, почему мир не ценит его гениальность. Я тоже не понимаю. Но я хотя бы понимаю, что такое законы физики.

**Вера.** Двенадцать. Младшая сестра. Самопровозглашённая «злая принцесса». Внешне — ангел с идеально заплетёнными косичками и нарочито милым лицом. Внутри — маленький стратег Макиавелли. Ведёт «Книгу обид», куда записывает проступки каждого из нас для будущей мести. Обожает шантаж. Недавно вымогала у Георгия деньги за то, что не расскажет деду, кто разбил его любимую кружку. Кружку разбила сама Вера. Георгий заплатил. Я не вмешивался — во-первых, потому что было смешно, во-вторых, потому что у меня не было денег, чтобы перекупить её молчание в свою пользу. Вера — единственный человек в семье, у которого есть сбережения. Это говорит о многом. В основном о нас.

**Мать.** Вероника. Бывшая певица. Страдает от зависимостей и периодических маниакальных эпизодов. Появляется раз в несколько месяцев — иногда с подарками, чаще с долгами — переворачивает дом вверх дном, берёт в долг деньги и исчезает, оставив после себя гору неоплаченных счетов и, однажды, нового экзотического питомца. Это была игуана. Мы назвали её Долг. Игуана сбежала через неделю. Мы не искали. Надеюсь, она нашла лучшую жизнь где-нибудь в тёплых краях. Или хотя бы в другом районе.

И наконец, **я**. Илья. Пятнадцать. Единственный, кто пытается сохранить рассудок и удержать эту семью на плаву. Я готовлю, убираю, решаю конфликты с внешним миром, хожу на родительские собрания вместо матери и подписываю документы, которые подписывать не должен. Я циничен. Я наблюдателен. Я веду внутренний монолог, полный чёрного юмора, потому что если не смеяться, остаётся только плакать, а плакать — непозволительная роскошь, когда у тебя три младших и один дед, который считает, что «само рассосётся».

Моя главная цель — пережить выпускной и накопить денег на съёмную комнату. Не на университет, не на путешествие, не на что-то романтичное. На комнату. Свою. С дверью, которую никто не будет пытаться выломать, с ванной, которую не нужно будет отмывать от химикатов, и с тишиной. Я не знаю, как звучит тишина. Я слышал её только в наушниках, когда включал белый шум на полной громкости, чтобы заглушить крики Алисы на Георгия и ответные взрывы из его комнаты.

«Съёмная комната» в моих фантазиях выглядит как белый куб без мебели, кроме кровати и стола. Иногда я добавляю окно. За окном — ничего. Просто белый свет. Это не мечта, это медицинская необходимость.

Всё началось в тот день, когда я нашёл в почтовом ящике конверт.

Впрочем, нет. Не так. Всё началось гораздо раньше — как минимум за три года до этого дня, когда мать впервые исчезла на шесть месяцев, а дед сказал: «Ну, что вы паникуете? Я же здесь». Но тот день, день конверта, стал точкой, после которой наша и без того хрупкая система начала разваливаться с ускорением, которое я не мог контролировать.

Было утро вторника. Я стоял на кухне — если это помещение можно назвать кухней, потому что слово «кухня» предполагает наличие работающей плиты, а наша плита работала только при условии, что мы не включали одновременно микроволновку и чайник, иначе выбивало пробки на всём этаже, и сосед снизу — тот самый, с собакой — приходил ругаться.

Я готовил завтрак. «Завтрак» — громкое слово. Это была каша, которую я сварил на воде, потому что молоко закончилось два дня назад, а деньги — вчера. Вера сидела за столом в своём розовом платье и смотрела на меня взглядом, который я научился расшифровывать как «я оцениваю твою полезность и пока что ставлю тебе тройку с минусом».

— Илья, — сказала она.

— Нет.

— Ты даже не выслушал.

— Ты начинаешь все разговоры со слова «Илья», а заканчиваешь просьбой, которая мне не понравится. Я знаю закономерность.

— Это не просьба. Это информация.

Я повернулся. Вера редко делилась «информацией» бесплатно. Обычно за этим следовало что-то вроде «Георгий опять что-то взорвал, и я знаю, что ты мне должен за то, что я не сказала деду».

— И какая информация?

— В ящике конверт. Я видела, как почтальон бросал. На нём написано «Архипелаг». Без имени. И штампик. Красный.

Красный штампик. В нашей семье красные штампики означают только одно: официальное учреждение. А официальные учреждения означают проблемы.

Я выключил газ — каша уже всё равно пригорела, потому что я отвлёкся, — и пошёл вниз. Лифт, как всегда, не работал. Я спускался по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, и в голове у меня уже крутился список возможных отправителей: налоговая (дедовы «теневые» дела), школа (Георгий и его «лаборатория»), управляющая компания (долги за квартиру), социальная служба (о, это было бы весело), коллекторы (мать).

Я достал конверт. Он был плотный, официальный, с логотипом, который я не сразу узнал. Когда узнал — сел прямо на ступеньки, потому что ноги стали ватными.

Это была **опека**.

В конверте лежало уведомление: «В связи с поступившей информацией о неблагополучной обстановке в семье... назначается проверка... просим обеспечить доступ...» Дальше шли даты, подписи и формулировки, от которых у меня начал дёргаться глаз. Кто-то на нас донёс. Кто-то из соседей, из школы или из тех «доброжелателей», которые считают, что знают, как правильно жить, и спешат поделиться этим знанием с государством.

Я сидел на холодных ступеньках и думал о том, что если они придут и увидят то, что мы имеем — а точнее, то, чего мы не имеем, — то младших заберут. Веру, Георгия, может быть, даже Алису, хотя ей семнадцать, и она почти совершеннолетняя. Меня, скорее всего, не тронут: пятнадцать лет, я выгляжу и веду себя как взрослый, а взрослые никому не нужны. Но младших заберут. И тогда я останусь один в этой квартире с дедом, который исчезнет при первом же признаке катастрофы, и с чувством, что я не справился.

Чувство, что ты не справился, — это такая штука, которая живёт с тобой постоянно, как квартирант, который не платит за жильё и не собирается съезжать. У него нет лица, но есть голос. Голос очень похож на мой собственный, только злее.

Я поднялся обратно. В квартире пахло горелой кашей и чем-то ещё — сладковатым и тревожным. Из комнаты Георгия доносилось шипение.

— Георгий! — крикнул я. — Если это опять химия, я тебя...

Дверь его комнаты открылась, и оттуда вышел он сам — низкий, жилистый, с волосами, стоящими дыбом, и свежим пластырем на лбу. В руках он держал банку с чем-то зелёным и пузырящимся.

— Это не химия, — сказал он с достоинством. — Это прототип.

— Прототип чего?

— Энергетического напитка на основе болотной воды. Я прочитал, что в ней много минералов.

— Ты взял болотную воду из...

— Из лужи у школы. Но я её прокипятил. Почти.

Я закрыл глаза и сосчитал до десяти. Потом до двадцати. Потом сдался.

— Георгий, у нас проблема.

— Какая?

— Опека.

Его лицо изменилось. Все мои братья и сёстры — даже Вера с её макиавеллиевским спокойствием — боятся этого слова. Потому что «опека» означает, что нас разделят. А разделение — это единственное, чего мы действительно боимся, хотя никогда об этом не говорим. Мы можем ненавидеть друг друга, кричать, воровать друг у друга деньги и портить друг другу вещи, но мы — архипелаг. Мы связаны водой бедствий. Если нас разделить, каждый из нас утонет в одиночку.

— Что делать? — спросил Георгий.

— Не знаю. Сначала — убрать квартиру. Потом — придумать, как объяснить, почему мы живём одни.

— А дед?

— Дед — не официальный опекун. Он просто дед. Если они начнут копать, они найдут, что мать нас бросила, что отец... где-то. Что мы живём на пенсию деда и на деньги, которые он зарабатывает непонятно как. Это не то, что они хотят видеть.

Георгий помолчал. Потом сказал:

— У меня есть идея.

— Твои идеи заканчиваются пожаром.

— Не все.

— Большинство.

— Но не все.

Я вздохнул. У меня не было выбора. У меня никогда нет выбора.

— Ладно. Говори.

И он рассказал. И, честно говоря, это была его лучшая идея за всё время, что я его знаю. Что, впрочем, не означало, что она была хорошей. Просто остальные были катастрофически хуже.

К вечеру у нас был план. План был плохой, но это был план. Мы убрали квартиру — настолько, насколько это было возможно в доме, где живёт Георгий. Мы спрятали тарантулов в шкаф и заклеили шкаф скотчем, чтобы Вера не открыла его из вредности. Мы выбросили бутылки, которые Алиса «забыла» на балконе (она сказала, что это для «ритуала», я сказал, что ритуал отменяется, она сказала, что я не понимаю её тонкую душевную организацию, я сказал, что понимаю, и это меня пугает). Мы даже помыли пол. Дед Степан, вернувшись откуда-то с авоськой, полной сомнительных товаров, оглядел результат и сказал:

— Ну, что вы паникуете? Всё же нормально.

— Дед, — сказал я. — Опека.

— А. Ну, это мы уладим.

Он ушёл в свою комнату и закрыл дверь. Я не знаю, что он там делал. Возможно, звонил кому-то. Возможно, просто спал. С дедом никогда нельзя быть уверенным.

Ночью я не спал. Лежал на своём диване в комнате, которую мы называем «гостиной», хотя гостей у нас не бывает, и смотрел в потолок. В голове крутились мысли: что скажут в опеке, что будет с Верой, что будет с Георгием, что будет со мной. И ещё одна мысль, которую я старался не думать, но она думалась сама: а что, если это шанс? Что, если их заберут в нормальные семьи, где есть еда, тепло и взрослые, которые не исчезают? Может быть, это было бы лучше для них?

Я ненавидел себя за эту мысль. Но она была.

Я до сих пор не знаю, была ли это предательская мысль или просто усталость. Иногда усталость говорит голосом предательства. Это не делает её предательством, но и не делает её безопасной.

Утром я встал с ощущением, что меня переехал поезд. В зеркале отразился высокий, нескладный подросток с вечно взъерошенными русыми волосами, красными от недосыпа глазами и тёмными кругами под ними. На левом запястье — дешёвые пластиковые часы, которые постоянно спешат на десять минут. Я не знаю, почему они спешат. Может, потому что я всегда опаздываю, и они пытаются меня подбодрить. Может, потому что они сломаны. В любом случае, они — единственное, что в моей жизни идёт быстрее, чем я.

Зазвонил телефон. Не мой — мой телефон давно умер, и я не нашёл денег на новый. Это был старый дедов аппарат, который он называл «связью с миром». Дед не подошёл. Я подошёл.

— Квартира Архипелаг? — спросил женский голос. Официальный, ровный, с той интонацией, которую я ненавижу больше всего: интонацией человека, который уже всё решил и просто выполняет процедуру.

— Да, — сказал я.

— Вам назначено посещение на завтра, в десять утра. Просьба обеспечить присутствие всех несовершеннолетних членов семьи и законного представителя.

— Законного представителя сейчас нет, — сказал я. — Но будет.

— Кто именно?

Я помолчал секунду. Потом сказал:

— Дед.

— Его имя, отчество, фамилия?

Я назвал. Он записала. Потом сказала:

— До завтра.

И повесила трубку.

Я стоял с трубкой в руке и слушал гудки. Завтра. У нас был один день. Один день, чтобы сделать вид, что мы — нормальная семья. Один день, чтобы придумать легенду, которая не развалится при первом же вопросе. Один день, чтобы убедить социального работника, что мы не нуждаемся в помощи, хотя нуждаемся в ней больше, чем кто-либо, кого она видела.

Я обернулся. Вера стояла в дверях кухни. В своём розовом платье. С идеальными косичками. И смотрела на меня тем самым взглядом — оценивающим, взрослым, слишком взрослым.

— Мы справимся, — сказала она.

Это было не ободрение. Это было утверждение факта. Вера не ободряет. Вера констатирует.

— Справимся, — согласился я.

И мы начали готовиться.

Сноска: Если вы думаете, что «подготовка к визиту социального работника» — это что-то из области семейных комедий, где все дружно смеются и в конце обнимаются, то вы никогда не готовились к визиту социального работника. Это не комедия. Это операция. С тактикой, стратегией и, желательно, запасным выходом.

Глава первая подошла к концу. Я не знаю, что будет в главе второй. Я вообще не знаю, что будет дальше. Но я знаю одно: если вы дочитали до этого места, значит, вам либо нечего делать, либо вы — один из тех людей, которые любят смотреть, как другие справляются с проблемами, которых у вас, к счастью, нет.

В любом случае, добро пожаловать в Архипелаг. У нас не тепло, но у нас есть история. И, как говорит дед, «проблемы решаются по мере их поступления».

Проблемы уже поступили. Мы начинаем их решать.

Продолжение следует...